Полина Бородина о религии, мистике и смерти

С ней как драматургом я познакомилась в 2017 году, когда смотрела спектакль «Вий» Архангельского молодёжного театра по её инсценировке. Лично мы познакомились четыре года спустя, когда мы с театром и постановочной командой «1000 лет вместе» решили сделать спектакль на архангельском материале и включить его в репертуар театра.
0 Shares
0
0
0
0
0
1

Полина Бородина — российский драматург, сценарист, преподаватель. Её пьесы входили в шорт-листы многих драматургических конкурсов («Любимовка», «Дебют», «Действующие лица», «Новая пьеса» в рамках «Золотой маски», «Ремарка» и т.д.).  В 2018 пьеса «Исход» вошла в тройку лучших пьес года по версии конкурса современной драматургии «Кульминация».  Публиковалась в журнале «Современная драматургия», сборниках «Любимовка.Пьесы», «Лучшие пьесы 2012 года», «Лучшие пьесы 2019 года», «Антология современной русской пьесы», журнале «Лиterraтура» и на портале Colta.  Спектакли по пьесам «Матиуш», «СашБаш», «Болотное дело» вошли в лонг-лист премии «Золотая маска». В числе проектов последних лет —  «Настоящее неопределённое время» (Вологда, ТЮЗ), «Сахарный ребёнок» (Центр имени Мейерхольда, Москва), гастрономический спектакль «Стечение обстоятельств» (бар Булгаков, Красноярск), променад «Лес» (Театр на крыше, Красноярск) онлайн-спектакль “Канишевский” (международный фестиваль Flash Acts, Россия, Мексика и Латвия), «Исход» (Сарапульский драматический театр), опера «Выйти из клетки» (“КоOPERAция”, Москва).

С Полиной Бородиной как драматургом я познакомилась в 2017 году, когда смотрела спектакль «Вий» Архангельского молодёжного театра по её инсценировке. Спустя два года на V Уральской индустриальной биеннале современного искусства в Екатеринбурге я познакомилась с другим спектаклем, над которым она работала — «1000 лет вместе». Лично мы познакомились ещё два года спустя, когда мы с театром и постановочной командой «1000 лет вместе» решили сделать спектакль на архангельском материале и включить его в репертуар театра.

Наша с ней беседа, которую вы прочитаете ниже, состоялась не с первого раза по разным обстоятельствам. Ввиду ещё ряда причин и обстоятельств это интервью выходит два месяца спустя — в июле.

Так хочется пошутить, что наши отношения с Полиной сводится к двойкам, но как это правильнее сделать — не знаю, поэтому упущу и направляю вас сразу же к нашему диалогу.


А: Сегодня у нас очень символический день для интервью — 2 мая, Православная Пасха. Ты празднуешь?

П: Я впервые отстояла Пасхальную службу. Это было прикольно.

А: Что тебя сподвигло пойти туда?

П: У моего молодого человека был период в жизни, когда он был очень воцерковлённым. Сейчас такого нет — просто он чуть-чуть больше соображает в этой теме, чем некий условно-православный человек, который родился в России, ест на Пасху куличики, но тонкостей религии не знает. Вчера он мне рассказал, что женщины на Пасху приходят в красных платках или платьях – я как человек, всегда праздновавший Пасху с семьёй, никогда не слышала об этом.

А: Для меня про платки и платье — тоже открытие. В моей семье нет практикующих православных христиан, кроме бабушки, у которой в голове очень интересный конфликт советского атеизма и постсоветского православия. Я сама далека от православия – только в студенчестве слегка погружалась для общего ознакомления и понимания российской культуры и искусства.

П: Во мне тоже спорит атеистическое и религиозное сознание. Наука говорит, что вид homo sapiens обладает биологической потребностью в вере. Даже у шимпанзе исследователи постоянно находят вариации религиозных культов. Гагарин в космос летал, Бога не видал и всё такое, но это закономерно. В современной жизни многие умные люди склонны к религиозному мышлению, хотя им верить должно быть сложнее. Глубоко воцерковлённый современный человек может со мной не согласиться и приведёт веский контраргумент, но мне кажется, что в современном технологичном мире верить сложнее. При этом биологическая потребность в ощущении чего-то большего присуща всем.

А: А как ты к мистике относишься? Вспоминаю «Вия», которого смотрела несколько лет назад в Архангельском молодёжном театре по твоей инсценировке, — он полностью построен на мистике. Я также прочитала на этой неделе ещё несколько твоих пьес, выложенных на твой сайт. Например, финал пьесы «Лес» очень магический, и что именно произошло с девушкой — не понятно.

П: Сложно к ней относиться серьёзно, если тебе не 15 лет. Что такое мистика? Это потребность человеческого сознания в чём-то, или часть культуры.

В любой культуре есть отражение реальности, поэтому и современная, и фольклорная мистика — про вещи, которые мы боимся всухую разбирать, потому что они часто очень тяжёлые и непостижимые в своей неприятной природе. Например, в огромном числе европейских триллеров и фильмов ужасов выясняется, что мистическое зло на самом деле началось с ужасов Второй Мировой войны, с Холокоста.

То же самое у «Вия». Он сам по себе мистичен, но я искала в нём человеческую историю про страх, который воплощается в виде самого Вия. Для меня лично, Вий – это самое хреновое, что есть в главном герое. Это его тёмная сторона, его грехи, а не просто абстрактное зло. Не знаю, насколько мне удалось эту линию продавить: она намёковая, но можно найти «пасхалочки». Если батлить по фактам, как говорили пять лет назад, семинарист — он же вообще-то занялся сексом с женщиной, убил её и сейчас не хочет её отпевать. Такой взгляд меняет всё. Там есть момент, когда он говорит, что не виноват — очень похоже на типичное оправдание «это она мини-юбку надела». Понятно, что мы смотрим с точки зрения современности. Не знаю, было это заложено у Гоголя или нет, но у нас есть расстояние времени. «Вий» иллюстрирует миф про женщин, где баба – исчадие ада, ведьма.

А: Со времен постановки спектакля «Вий» в Архангельске прошло уже пять лет. На момент написания инсценировки ты ещё была ученицей Николая Коляды?

П: Ой, я тогда уже давно не училась у него. Да и Коляда не учит в прямом смысле слова, он даёт возможность познать окружающий мир и человека. Его занятия не похожи на институт, где «мы сейчас делаем это, а потом делаем то». Мы просто разговаривали про жизнь и читали пьесы. Он показывает ценность жизни, притягивает к себе талантливых людей и заряжает их на драматургию.

А: Как док-драматург ты сформировалась уже в те годы?

П: Я не считаю себя док-драматургом. Я в принципе драматург. У каждого из нас есть свои скиллы — у меня тоже есть личный набор. Моя сила в том, чтобы делать нетрадиционные вещи. Самые важные тексты — те, что были написаны по внутреннему запросу. Документальный же театр… Не было никакого плана туда идти. Меня затащили на лабораторию Олега Лоевского, тогда я работала еще на телике, где фигачила огромное количество интервью. Я открыла для себя, что интервью можно брать по-другому. Потом посыпались разные предложения, и я стала работать в так называемом документальном театре. Сейчас, пройдя и немаленький путь, я предпочитаю не разделять театр и документальный театр. В документальных пьесах, которые могли бы меня заинтересовать, приставка «док» не будет главной.

А: А ты ещё не устала от документальности?

П: Устала, да, я специально практически не беру такие заказы. Угаров когда-то сказал про театр, что для широкого зрителя искусство — некая рамка, перечень условий; зритель думает, что должны быть актёры, сцена, текст, занавес. Как только человек приходит, а там ни первого, ни второго, ни третьего, а продукт продолжает называться драматическим спектаклем, у зрителя случается сбой в программе, отрицание реальности. Поэтому художники постоянно пытаются эти условия отменить, перетасовать, включить что-то новое, иначе не будет никакого процесса. Театр как институция и зритель как система пытаются сохранить самоё себя.  В своё время док-театр был как раз этим новым и интересным, дал новое измерение, которого не было в театре. Со временем к нему привыкли, и он обрёл тот же самый перечень обязательных условий: вербатим, стульчики, актёры. Такая модель закрепилась и у зрителя, и у институций. Теперь все делают одно и то же — это уже неинтересно. Когда меня сейчас зовут сделать очередной вербатим про город — при этом я не исключаю, что в 2021 году можно пересобрать и сделать по-настоящему крутое, — я не понимаю, зачем мне это нужно как художнику. Это про «повторить».

А: Смысл копипастить проекты, результат которых практически будет идентичным?

П: Ты сам для себя должен найти какой-то интерес в процессе, что-то, что ты ещё не делал именно в такой комбинации. А когда комбинация абсолютно та же – это даже вредно. У меня был такой момент, что я пишу очередной документальный текст на мной же придуманных или присвоенных безотказных приёмах. Ремесло – это не плохо, но, если постоянно заниматься только им, ты теряешь в себе художника. И в частности я устала от так называемых «вербатимов». Усталость, кстати, закономерная, потому что в одно время я их очень много взяла. Нет статистики по российскому театру, но мне кажется, что я тот драматург, который написал наибольшее число вербатимов. Это невероятная психологическая нагрузка. Подслушивание разных историй всегда со мной. Я понимаю, что мне не нужно ни в какой проект вписываться, чтобы сесть на поезд и поговорить с человеком. Это твоя способность, наработанная мышца.

А: Или профдеформация. Ещё одна твоя пьеса, кстати, которую я прочитала – «Три четверти грусти». Лена Гремина в Театре.doc поставила по ней спектакль, но с названием «Болотное дело» — про то самое громкое дело в 2012 году. На контрасте с предыдущими пьесами, я поразилась выбранной тобой темой — она невероятно политическая, острая и опасная. Ну, а мы знаем о происходящем в последние годы в российской сфере литературы и журналистики. Первый мой вопрос, который возник после прочтения: а не стрёмно ли было тебе работать над ней?

П: Стрёмно не было — молодые ничего не боятся. Сейчас уже «Московское дело» случилось,  Болотное было только началом. Прошло уже столько ада, которое переплюнуло эту историю. Не буду врать, когда мы с Леной Греминой решили делать это, я переживала только за то, дадут мне родственники интервью или нет — они были затасканы журналистами. Это были интервью с родственниками политзаключенных, которые на тот момент ещё сидели. Одно дело — разговаривать с мамой, счастливой обладательницей освободившегося сына. Другое дело — разговаривать с мамой, сын которой сидит, а каждое её слово может повлиять на него. Когда я брала интервью, я набрала несколько килограмм — заедала переживания шоколадками.

А: Сейчас рискнула бы взяться за подобную работу, или дерзость юных лет ушла?

П: Я бы не взялась. И дело не в страхе, а в понимании, что это работает теперь только в журналистике. Спектакль на такую тему сейчас ничего не откроет — только если это не постановка БДТ [прим. — Большой драматический театр им. Г.А. Товстоногова], а мы понимаем, что такого не будет. Спектакль «Болотное дело» был вовремя, он тогда был нужен, в том числе самим родственникам — он оказался в некоторой мере психотерапевтическим. Понимаешь, фильмы РБК работают, а спектакли — нет. Такое время.

А: Для работы над док-пьесами, вербатимами, ты предпочитаешь брать интервью сама или прибегаешь к помощи третьих лиц?

П: В основном сама. Материал полностью зависит от того, как человек поговорил, а сам материал — как минимум половина спектакля, иногда и больше. Сейчас я учу документальному методу и искусству брать интервью, но сама не берусь за такие проекты.

Автор фото: Дмитрий Ложкин. Завершение тренинга к спектаклю «1000 лет вместе» в Екатеринбурге, 2019 г.

А: Ты говоришь о некой степени усталости от док-жанра, но почему взялась за работу над аудио-спектаклем «1000 лет вместе»?

П: Честно скажу – из-за команды. А вторая причина – мы не знали, что как будет. «1000 лет вместе» в хорошем смысле – проект, раздвигающий границы конвенционального документального театра. Такие проекты я люблю. «Все делают док, и мы должны сделать док; пожалуйста, сходите в лес за вербатимом, потому что все ходят в лес за вербатимом» — такое не интересно. Я ратую за то, чтобы документальный театр немного переродился и понял, что он свободен. На самом-то деле театр всё понимает, потому что есть потрясающие спектакли. Я очень люблю режиссера Настю Патлай, которая работает только с док-театром, ей это искренне интересно – она реально перепродумывает себя, побеждает себя, ищет новые грани этого театра и находит их. Элина Петрова работает с Борей Павловичем – она где-то сказала, что ни в одной из своих пьес не использовала ни одного своего слова, то есть она работает с чем-то уже существующим в реальности: людьми, их историями, документами, — ей неинтересно придумывать свою историю.

А: Что, на твой взгляд, отличает «1000 лет вместе» от других спектаклей такого жанра?

П: Тут есть обязательная дополнительная задача — научить людей разговаривать на тему смерти, за которой скрывается умение говорить на сложные темы. Это точно такая же полноправная часть «1000 лет вместе» — тренинг, который ведём я и Дмитрий Рогозин с его коллегами-социологами. Да, эта часть конвертируется в театр, но даже если интервью не вошло в итоговую историю — оно не обесценивается. Для меня это уже рутина, а на самом деле люди часами на сложные темы не разговаривают, особенно с совсем чужими людьми других поколений. Если у тебя был такой опыт в жизни – а он как правило редок – ты его запоминаешь на всю жизнь, потому что тебе другой человек что-то открывает. Это не сравнится с изумительными репортажами на сайте «Новой Газеты» или «Медузы». Тут ты здесь и сейчас, а другой человек рассказывает про свою жизнь и судьбу при тебе и тебе. Это тот опыт, который нам нужен в этой жизни. У меня есть супер-убеждение, что это генетически тебя как-то меняет в хорошую сторону.

А: Как тебе было работать с материалами, которые собирала, во-первых, не ты сама, а другие люди; а во-вторых, люди, которые делают это впервые? Многие не привыкли отмечать различные мелкие детали, которые крайне важны для формирования полноценного портрета человека.

П: Средняя температура по больнице чудесная. Мне было легко работать с этими текстами – были даже те, что формально не вошли, но они вполне могут быть частью чего-то еще. Этот разговор остаётся в собственности и того человека, который его произвел, тут нет никаких этических противоречий – он может сам его использовать для своих целей, проектов. Мне очень было интересно, как по-разному люди берут интервью и какие у них возникают по ходу разговора мысли, вопросы.

А: В чём сложности этого проекта для тебя?

П: Самое сложное – не обработка материала, не его выбор. В хорошем смысле сложное – работа с командой, потому что при обсуждении этических моментов, нет никакой одной этической правды. Что такое этика? Это выбор и его последствия. Сложно, когда вдруг человек испытывает страх, потому что соприкасается с чем-то личным. Ты всё равно переживаешь за этот страх и хочешь сказать какое-то слово. Интервью может получиться травматичным, просто выход из квартиры уже не безопасен.

Также сложно пережить ещё один момент. Человек после двухдневного тренинга идёт брать интервью и задаёт вопросы по типу: «а в каком году вы родились?», «а какая у вас фамилия?». И ты думаешь, неужели я до всех достучалась, а до этого человека – нет. Рассказывали же очень человеческие, и при этом прикладные вещи. Сказано же огромное число слов, упражнений во время тренинга. Почему? Почему вот такой подход из области робототехники к человеку?

Сложно также было, когда у участника погиб близкий человек прямо во время тренинга. Ты переживаешь, как этот контекст на него повлияет. Именно человеческие вещи оказываются сложными.

А: С какой целью ты включила свою историю про отца в спектакль? Если это было вообще твоё решение.

П: Мы тут собираем людей говорить на какую-то сложную табуированную тему, а сами остаемся в зоне комфорта. И я предложила постановочной команде взять перекрёстное интервью друг у друга. Я общалась с Димой Зиминым, режиссёром: я у него брала в здании, где у нас была собственно инсталляция [прим. – «Колизей», Екатеринбург], а Дима у меня – в Ельцин-центре почему-то. И я даже не знаю, вошла ли его история в спектакль — в любом случае для меня она тоже часть проекта. После этого интервью я его гораздо лучше знаю как человека.

Что самое забавное – моя история никогда мне не выпадала. Я только знаю отзывы, её часто любят обсуждать после спектакля, хотя её записывала актриса. Я не хочу разрушать волшебство проекта, проявлять читерство и слушать историю вне спектакля.

А: Она включена в спектакль с 2019 года, когда он проходил на биеннале?

П: Да, уже проходили первые показы, и мы решили их дополнить.

А: Как-то так получилось, что я до сих пор не обсуждала архангельский опыт ни с кем из постановочной команды «1000 лет вместе». Я слышала только общие фразы, что мы перевернули всё в вашем сознании. Как архангельский тренинг повлиял на тебя?

П: Проект каждый раз очень влияет. Я даже жалею, что у меня не получилось прилететь на премьеру. Я бы с радостью приехала пообщаться ещё с ребятами, кто участвовал на тренинге.

В Архангельске мне безумно понравились истории, которые происходили вокруг и около проекта: с мальчиком, которого мама не пустила, потому что подумала, что это какая-то байкерская вечеринка или техно-пати; то, какое письмо написал он организаторам и осознанно воспринял реальность — это произвело впечатление. Также было много молодых людей — статистически больше, чем в других городах. В Красноярске была лидирующая группа людей среднего возраста. В Екатеринбурге было 50 на 50, а Архангельск был самый молодой.

Я внутри себя всегда думаю, что мне 16, и забываю, что на самом деле мне 30. Тебе кажется, что ты понимаешь, как думают молодые люди – сама ж молодая. Потом сталкиваешься с по-настоящему молодыми и понимаешь: «Что-то, Поль, ты как-то забыла, что ты разнесена с ними по временной, социальной и ещё какой-то шкале и совершенно не вкуриваешь, что происходит у них». У вас были прям яркие представители других поколений. Мне было интересно за ними наблюдать. Пара девчонок, описывая свой опыт интервью и подготовки к нему, демонстрировали бережность к человеку, боясь произнести слово «смерть» в разговоре с ним — подход к этике был крайне серьёзным.

1 Shares
Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

You May Also Like

Братья Карамазовы

Одна из редчайших постановок, которые срывают голову, выворачивают тебя наизнанку, а затем разрывают на мелкие кусочки и приправляют горькими слезами.